очень плохоплохоудовлетворительнохорошоОтлично (Пока оценок нет)
Загрузка...
8 Май 2019

Комментарии

0
 Май 8, 2019
 0

Галина Петровна Захарова

Галина Петровна Захарова встречает нас на уютной кухне большого частного дома. Накрыт стол — торт, домашнее варенье, чай. Аккуратная бабушка, кажется, будто всегда была вот такой: домашней, уютной. И только потом узнаешь, что прошла она половину Европы, была на двух фронтах, работала на вредном производстве, а в спине всю жизнь носит осколок снаряда…
— Галина Петровна, у женщин не спрашивают о возрасте, но фронтовики — случай особый. Ведь война отгремела так давно…
— А чего скрывать? Мне 96 лет. Родилась 6 апреля 1923 года в Чувашии. Отец был «врагом народа», поэтому жили мы плохо. К началу войны я смогла закончить десять классов (о дальнейшем образовании и речи не шло) и устроиться работать учеником на базу Заготзерно. Мы принимали «эвакуированный» хлеб с Украины и Белоруссии, откуда его могли вывести эшелоны. Разгружали вагоны с оборудованием элеваторов, зерном, лабораториями. Работали день и ночь с небольшим отдыхом.
— А как Вас призвали на фронт?
— В 1943 году был дополнительный призыв. Вызвали директора базы и меня в военкомат. Призвали. Я только до базы доехала, бросила там ключи от склада и сказала: «Уезжаю». Как потом выяснилось, эта спешка мне дорого стоила. После демобилизации вернулась я домой, а там… долги, да еще какие. Я ж ушла и материальную ответственность с себя не успела снять. Тут же нашлись «добрые» люди, которые девчачьей глупостью воспользовались. Как я потом узнала, говорили: «Ее убьют, и все спишут». Ан нет, не убили. За разворованный хлеб мне выставили долг. Хорошо, что с фронта вернулась с деньгами. Рассчитываться не хотела, ведь несправедливо! Но мама у меня богомольная была — настояла, чтобы из фронтовых я выплатила то, что на меня «повесили». После меня прокурор встретил и говорит: «Что ж ты в суд не пошла?» Но уже поздно было.
— С чего началась для Вас война?
— В начале января 1943 года мы поехали в Москву. Пока формировались боевые отряды и полки, новобранцы шли на дежурство аэровоздушного заграждения от налетающих немецких самолетов, аэростатами закрывая Москву от прицельного бомбометания.
Недели через две, ночью, нас назвали пофамильно и отправили в сторону Ржева. Я попала в «лыжбат» радистом. До города Чертково, куда нам предстояло добраться, было 300 километров. Шли на фронт пешком, лыжи тащили на себе, потому что потеплело и весь снег раскис. Хорошо, что в батальоне были лошади — часть груза свесили на них. Шли ночами, потому что днем летали немцы и уничтожали все, что шевелилось на земле. Днем отсиживались в окопах и перелесках.
Именно в окопе я и получила осколок в спину, который ношу по сей день. А еще медаль «За отвагу».

— Как это произошло?
— 19 июня 1943 года я дежурила на передовой в окопе. Всю ночь просидела, не сомкнула глаз. А утром выходит старшина и говорит: пойди, отдохни. Я возьми да и встань, а в спину снаряд. Немец в наступление пошел.
Очнулась уже в госпитале. Там мне рассказали историю, как меня привезли. Оказывается, в пылу боя меня погрузили на носилки. И доверили двоим санитарам, которые, видимо, так испугались за свою жизнь, что в ближайшем лесочке меня прямо на носилках поставили. И дари деру. Спасли меня танкисты, которые пришли на помощь пехоте. Один пошел в лес по нужде — видит носилки, а на них без сознания девчонка в форме. В крови, но живая. Погрузили меня на танк вместе с носилками, прямо на броню, и в госпиталь довезли.
— А почему осколок не смогли удалить? Сложное ранение?
— Не успели. Когда я очнулась в госпитале в городе Камышино, на спине у меня уже было химическим карандашом нарисовано, где резать. Но тут по радио объявили: освобожден Киев! И наш госпиталь быстро свернули. Всех больных погрузили в товарные вагоны и транспортировали на курорт Горькое Озеро под Челябинском. Операцию так и не успели сделать. Не по дороге же резать…
На курорте мне поправили здоровье, снова начала ходить. Но прооперировать не смогли — не было там хирурга. Выписали с вердиктом «не годна к строевой службе». Но отправили не домой, в тыл, а в Еланские лагеря. Нашей задачей было формировать из заключенных штрафбаты. И это было страшнее, чем на войне.
— Люди, обреченные так или иначе на смерть, были совсем неуправляемы? Как вы с ними общались? Ведь это действительно ужасно — направить вербовать уголовников молодых девчонок…
— Мы жили по разные стороны колючей проволоки. С одной стороны заключенные, а по другую — бывшие бойцы, которые не могли за себя постоять по состоянию здоровья. Мы ютились в длинных дощатых двухэтажных бараках с соломенными крышами, голодали. Горячую похлебку давали раз в день. Иногда нас посылали на овощную базу перебирать корнеплоды. Там мы тайно ели овощи: положишь морковку в рот — и вроде жива.
Как кормили заключенных, я не знаю. Но, видимо, мотивация попасть в штрафбаты у них была, потому что приходили и записывались. Командир наш был человеком умным, понял, что надо отсюда любыми путями убираться. И нам вместе с ним предложил записаться на фронт.
Поехали мы в одном поезде со штрафниками. Прицепили к поезду «штабной вагон». На станциях мы останавливались только в оцеплении солдат и свой вагон перед станцией закрывали на все засовы — несмотря на вооруженное оцепление, уголовники выходили и громили все вокруг. Им было без разницы, где умирать… А мы боялись страшно.
После доставки штрафников нас, солдат, взяли на 2-й Белорусский фронт, которым командовал маршал К.К. Рокоссовский. Меня определили в запасной полк радистом. Так, со своей рацией я помогала освобождать Белоруссию, прошла Польшу и север Германии. Весной, в марте 1945 года, вышли к берегам Балтики.
— Вам довелось увидеть море?
— Да. Увидели с подругой и обомлели… Спокойное такое, большое, а вдалеке какая-то точка. И вдруг вижу — что-то оттуда будто бы летит! Оказалось — снаряд. А точка — корабль. Я кричу: «Сейчас как по нам даст!» — и мы побежали.
Не дал, в другую сторону полетел. Но после этого желание по берегу гулять отпало. Здесь, на море, мы и закончили войну.
— Каким было возвращение домой?
— Нас привезли в Брест, а потом, в августе 1945 года, демобилизовали. За три года выдали «зарплату» трех стран — русские рубли, немецкие марки, польские кроны. На прощание командиры разрешили взять что-нибудь из трофеев. Но… ничего домой я не привезла — кто-то в вагоне стащил вещи, а деньги пришлось отдать за украденное кем-то зерно. Себя маме привезла, живую. И ладно.
В 1947 году я вышла замуж за Аркадия Петровича, моего бывшего одноклассника. Он не воевал по состоянию здоровья, работал в тылу,
получил образование — закончил институт сельхозмеханизации. А в начале 50-х страна превратилась в великую стройку. И мы в 1954-м, как и многие другие молодые работники, «завербовались» в Ангарск. Муж командовал заключенными, которые строили «почтовый ящик — 79». А потом, когда завод построили, туда же пришла на работу и я.
— Кем Вы работали?
— Контролером по смазке диффузионных машин, их тогда только запустили. Еще не было нормального нормативного графика подач смазки. Все достигалось путем проб и «научных тыков». Но учились работать.
В 1963 году электролизный завод разделили на два цеха. Я попала в цех №82 под руководством начальника участка Ивана Ивановича Пинигина.
По вредности через 15 лет ушла на пенсию. А она оказалась совсем небольшой. Что делать? Стала подрабатывать в училище дежурной по этажу в общежитии.
А еще всегда нас выручало свое хозяйство. Когда мы начинали работать, была возможность получить или квартиру, или участок земли. Большинство квартиры выбрали, а мы с мужем — землю. И сами построили дом, в котором и сами живем, и наши дети.
Вырастили двух сыновей, дали им высшее образование. Есть внуки, правнуки. Есть чему радоваться.
— Ваша главная награда в жизни?
— Сама жизнь, а еще медаль «За отвагу». Я получила ее после того ранения, от которого чудом спаслась. Напоминание о нем всю жизнь во мне — но, как оказалось, и с осколком в спине можно работать, растить детей, внуков и, главное, быть счастливой.
Яна АРХИПОВА, фото автора

Добавить комментарий

error

Вся Неделя в социальных сетях